Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

до кости. И с ненавистью в глазах он взял моего брата за плечи и толкнул. Тысяча лет — его счёт на этой жестокой земле, не Дивок, конечно, но сила Фабьена была титанической. Достаточной, чтобы насадить грудь Батиста на рукоять Эпитафии, навершие вырвалось из его спины фонтаном красного, когда сломанный клинок вонзился сквозь сердце Аарона.

И там, где коснулась кровь Спасителя…

Габриэль понурил голову, слёзы капали на камень под ним.

Я закричал, пока они горели. Сплетённые на той сломанной стали. Обнявшись в тех голодных языках пламени. Я знал их обоих с тех пор, как мы были мальчишками. С тех времён, когда мы верили, что что-то изменим. Что как-то спасём этот мир. Никогда не знаешь дружбы столь яростной, как та, что находишь, когда ты дитя, вампир. Аарон и Батист были частью того огня, что выковал меня в человека, каким я стал.

Но всё, что от него оставалось, умерло, когда умерли его друзья.

Я пытался подняться, когда Восс шёл ко мне, схватил меня одним почерневшим когтем и поволок с камня. Но я был ещё слишком сломан, чтобы драться. Он вгляделся в мои глаза, и в его я увидел себя отражённым — одинокого, кровоточащего, всецело в его власти.

— Так оно кончается. И так оно начинается.

IV

МЕЧТА МЕРТВА

ОН ШВЫРНУЛ МЕНЯ на пол так, что плиты раскололись.

Пока Восс медленно шёл ко мне, я смахивал кровь с глаз, ища какую-нибудь последнюю отчаянную уловку. Какой-нибудь невозможный выход. Я лежал распростёртый пред той огромной каменной чашей, Диор подвешена на колесе над ней. Ресницы её ещё трепетали на щеках, но, хоть я и шептал её имя, моля, она едва шевелилась.

Великий собор был руиной, как я сказал, круглой, точно колесо Спасителя. Поперечник его был столь огромен, что края терялись во тьме, но по окружности, в слабом свете, что сочился сквозь давно разбитые окна, я увидел останки пяти каменных чаш. Они были выделаны, как та, пред которой я лежал теперь, расставлены на равном расстоянии, расколоты на куски. Я увидел, что именно от этих чаш начинались те страшные разрывы в земле. Раскалывая плиты и стены, ширясь и углубляясь, пока тянулись наружу через город, рассекая равнины за ним и выпуская те испарения в небо.

Это и был мертводень. Он начался здесь, на этой самой земле.

— Как?

Я выдохнул это слово, глядя на Восса налитыми кровью глазами. Он высился теперь надо мной, окровавленный нож в руке, улыбаясь с ужасной нежностью.

— Как т-ты это сделал?

— Стану ли я говорить тебе зачем? Дабы ты мог это отменить?

— Т-ты мне должен, ублюдок.

Он рассмеялся тогда, клыки блеснули.

— Всё, что я тебе должен, будет отплачено десятикратно. Ты не разумеешь дара, что вот-вот получишь, дорогой мой Габриэль. Всякое дитя, что я породил до сего мига, рождено было случаем. Жертва, с коей иначе я, быть может, погнушался бы делить вечность. Ты станешь первым Принцем Вечности, избранным моей волей. Моим первым рождённым сыном.

— Папа́?

Восс взглянул на мою дочь, всё ещё в когтях Морганы, красные слёзы в её глазах.

— Пейшенс, любовь моя, голубка моя, ангел мой дорогой. Скоро твой папа будет твоим навеки.

Я попытался подняться, он схватил меня за загривок, впечатал лицом в камень. Чёрные звёзды взорвались в моих глазах, лоб мой рассёкся до кости, пока Пейшенс кричала в страхе. Я едва сознавал, как Восс крадётся прочь, точно волк на охоте, скользя вокруг и за спину Диор. Бичевали её плетью из серебра, и, хоть она и была дитя Лунного Трона, тело её не могло исцелить те страшные раны. Она тихо стонала, поднимаясь к сознанию, но ещё не достигнув его. Но глаза её наконец распахнулись, когда Восс ухватил её за волосы, оттянув ей голову назад.

Глаза её встретили тогда мои, мутные и моргающие, страшная надежда сияла в той бледной сини.

— П-папа́…

И без единого слова Восс рассёк ей горло.

Я взревел, отчаянно пытаясь подняться, но со скоростью краденого тысячелетия он был на мне, упёр сапог меж моих лопаток, вдавив меня в разбитый камень. Я был вынужден смотреть, как Диор задыхается, кашляя красным, охваченный той же беспомощностью, что и в ночь, когда он постучал в нашу дверь. Я ревел её имя, пока она билась, булькая, давясь, та святая кровь стекала по её подбородку и брызгала в чашу пред мной.

Фабьен смотрел, торжествующая улыбка на его губах. И стоял он там, со мной под своим сапогом, недвижный, точно статуя, глядя, как истекает кровью Диор. Нож, что он использовал, был простой сталью, и, хоть боль и страх, верно, были ужасны, страдание Диор было милосердно кратким, рана медленно стягивалась силой Лунного Трона внутри неё.

Но к тому времени та чаша была полна до краёв её кровью.

Благоухание её было страшным блаженством — зверь во мне ревел от жажды его. И, будто в ответ, Восс прижал мои запястья к моей пояснице и, подняв меня, точно я был из пёрышек, вдавил моё лицо в тот поток красного.

— Пей. Как пили мы.

Я взревел, пытаясь дышать, поднять голову. Но, несмотря на опасность, что это ему сулило, Восс держал меня в той чаше прекрасного, ужасного багрянца. Жажда во мне была живым существом, сильнее, чем когда-либо прежде, и билась о прутья в моём уме. Восс давил на меня, всей своей силой, всей своей волей, круша мою защиту снаружи, в точности как то чудовище рушило её изнутри.

— Пей, — требовали они.

— ПЕЙ.

Я бился как мог. Я бился всем, что имел. Но, как я говорил тебе, холоднокровка, в конце концов единственное оружие в войне с самим собой — это ты сам. И, точно клинок звёздной стали, что ещё висел у моего пояса, я был сломан надвое. И потому, как ни стыдно мне теперь, я сделал, как они велели.

Я пил.

Восс улыбнулся в торжестве, когда я закончил, дав мне сползти на камень. Сила крови Спасителя охватила меня, омыла меня и проломилась сквозь меня — не просто намёк, что я отведал тем глотком в Леоне, но ураган, буря, что наполнила меня до разрыва. Хребет мой выгнулся, рот раскрылся в безмолвном крике, мышцы натянуты до предела.

— Жрецы тех ложных богов и порушенных заветов, числом во все персты горящей длани ада, стояли в